ВОСПОМИНАНИЯ ОБ УЧИТЕЛЕ

Я не являюсь одним из тех учеников Эмануила Айзиковича, на кого он возлагал основные надежды как на своего наследника в научном плане. Таковыми были, как мне кажется, скорее Коля Макаров, Саша Гришин и Лев Чеботарев. Пожалуй, я не был и духовно близок своему учителю, как, например, Игорь Аронов. И все же, Эмануил Айзикович не просто был моим научным руководителем, а сыграл огромную, пожалуй, определяющую роль в формировании меня как личности. Он был подлинным моим Учителем.
У Канера был ряд необычайно сильных (более ярко выраженных, чем у других знакомых мне людей с сильным характером) человеческих качеств, которые я считаю очень важными. Сюда я отношу не только все необходимые качества выдающегося ученого, но и исключительную, трогательную, преданность своим друзьям и ученикам, сильную волю, бесстрашие в ответственных ситуациях. Я думаю, что в этом со мной согласятся все друзья и ученики Эмануила Айзиковича. Подтверждением моих слов служит наше нынешнее отношение к Учителю. Так, уже два десятилетия, каждый год в ноябре, в день рождения Канера мы проводим в Харьковском университете семинар его памяти. А ведь далеко не о каждом выдающемся ученом ученики так бережно хранят память.
Писать воспоминания об Учителе – дело неблагодарное. Во-первых, они, как правило, интересны исключительно узкому кругу читателей. Во-вторых, многие читатели не соглашаются с автором во многих его оценках. Наконец, в своих воспоминаниях любой автор волей-неволей делится воспоминаниями о своих взаимоотношениях с Учителем, и в результате очень часто получается не книга об Учителе, а книга «о себе любимом». Думаю, что именно из-за этого многие отказываются от написания подобных текстов.
Тем не менее, я решился написать свои воспоминания, и делаю это по нескольким причинам. Одна из них состоит в том, что Канер был воистину выдающейся личностью, и его жизнь очень красочно отразила целую эпоху в жизни нашего общества. И воспоминания о Канере есть одновременно воспоминания об эпохе, в которой нам посчастливилось жить и работать. А события, происходившие 20-50 лет назад не только малознакомы большинству ныне живущих людей (в буквальном смысле, ведь большинству людей на Земле еще не исполнилось 25 лет!), но и кажутся совершенно неправдоподобными. Многое из того, что я рассказываю молодым коллегам о моем Учителе и о канувшей в лету эпохе, кажется им очень важным и интересным. И они часто предлагают мне записать свои рассказы. Поэтому текст, который я пишу, не всегда есть воспоминания именно о Канере, иногда я описываю события, лишь косвенно относящиеся к моему учителю. За это я прошу прощения у читателя, но иначе у меня не получается.
В этом году исполняется 20 лет, как Эмануила Айзиковича нет с нами. За эти годы мир преобразился. Произошло много сложных, совершенно неожиданных событий, размышляя о которых, я задаю себе вопросы: «А как бы Канер вел себя в данном случае? Где бы он сейчас работал, – оставался бы на Украине, или куда-нибудь уехал? Как бы относился к так называемой «апельсиновой революции»? Как бы он общался с «оранжевыми» вообще и с «оранжевыми» сотрудниками отдела, в частности?» И вообще, какой была бы сейчас жизнь в Институте и в нашем отделе с Канером?

Канер – наш профессор в Университете

Фамилию Канер я впервые услышал из уст одного из своих однокурсников. Кажется, Коля Соботковский мне рассказал, что у теоретиков-старшекурсников лекции по теории плазмы читает потрясающий молодой профессор, который очень силен в математике, великолепно владеет спец-функциями и требует того же от студентов. Мол, нелегко нам придется! Происходил этот разговор весной 1966 года, а в сентябре мы уже слушали первые лекции Канера.
Нам повезло с преподавателями. Подготовка физиков-теоретиков в Харьковском университете была и пока остается на высочайшем уровне. Нам читали лекции по теоретической физике выдающиеся учителя – И.М. Лифшиц, Л.С. Гулида, Л.Э. Паргаманник, А.М. Косевич, М.И. Каганов, С. Пелетминский. Практические занятия и спецкурсы вели А.М. Ермолаев, В.В. Ульянов, В.П. Галайко, И.И. Фалько, С.А. Гредескул. Таким образом, к моменту появления среди наших преподавателей профессора Канера мы уже имели представление о том, что такое хороший лектор. И вот, несмотря на молодость (Канеру тогда не было еще 35 лет!), Эмануил Айзикович произвел на нас очень сильное впечатление исключительной точностью формулировок, личной увлеченностью обсуждаемыми проблемами, азартом, хорошо построенными фразами, на редкость грамотной речью, замечательным владением доской. Все это достигалось огромной работой при подготовке к лекциям. На подготовку к лекциям и к научным докладам Канер всегда обращал особое внимание, считая это важнейшим компонентом научной деятельности.
На лекциях Канера мы не только учились физике плазмы. Все видели, что перед нами не просто преподаватель, а активно работающий ученый. Ощущалось, что многие обсуждаемые на лекциях результаты являются свежими, полученными буквально «на днях». Чувство причастности к делаемой на наших глазах науке очень важно для молодых ученых. Оно незабываемо.
Летом 1967 года мы должны были сдавать Канеру зачет по теории плазмы и по высокочастотным явлениям в металлах. О нашей группе на курсе ходили легенды – несколько энтузиастов из группы заранее узнавали в деканате, сколько мы должны сдать зачетов по спецкурсам, а затем подходили к преподавателям, чей спецкурс казался им полегче. Преподаватель удивлялся такой «любви» студентов к его предмету, и принимал зачет. А позже, когда приходила пора сдавать трудный зачет, ребята показывали зачетку с «полным набором» необходимых зачетов, и на том обычно дело кончалось. То же самое ребята попытались сделать и с зачетом Канера, и тут они впервые столкнулись с решительным отказом профессора идти у них на поводу. Единственное, что Канер согласился сделать – это перенести зачет (для тех, кто не может сдать его в срок) на осень. Кроме Коли Макарова, Шурика Ковалева, Норы Дабагян и меня, всем пришлось сдавать зачет осенью.
Я хорошо помню, как это происходило. Студенты встретились с Канером около деканата. Мы с Шуриком пришли тоже – поболеть за своих. Канер окинул ребят оценивающим взором и сказал: «Если кто-нибудь выиграет у меня в шахматы, или хотя бы сыграет вничью, тогда я всем поставлю зачет автоматом». Валя Гохфельд среагировал на это мгновенно: «Тогда мы побежали за Буховером!» Наш одногруппник Алик Буховер не пришел на зачет, считая это предприятие для себя безнадежным, но был он очень неплохим практикующим шахматистом-мастером. Эмануил Айзикович знал об этом. Поэтому он задумался и сказал: «Кто угодно, но не Буховер!» Но на самом деле обстановка была весьма доброжелательная, и слово, все-таки, не воробей. Поэтому спустя 5 минут все уже были с зачетами.
Будучи нашим преподавателем, Эмануил Айзикович искал себе среди нас учеников. Кроме Коли Макарова, с которым Канер к весне 1967-го работал уже около года, Эмануил Айзикович попытался взять к себе Женю Шахина и меня. Многие молодые ребята недоумевают, не могут поверить, что в то время были большие трудности с приемом на работу евреев. Они удивляются моим рассказам о том, как Диме Жеребчевскому на вступительном экзамене в аспирантуру по истории КПСС поставили тройку (делая тем самым поступление невозможным), а в ответ на недоуменный вопрос «За что?» Дима получил ответ: «ЖИД-коват ответ!» С трудом воспринимают историю с Сашей Виленкиным, который получил все пятерки при поступлении в аспирантуру к Канеру, но в аспирантуру не прошел. Пришло письмо из Академии наук, где на чистом украинском языке (а сейчас говорят, что украинский язык при советской власти угнетался!) сообщалось, что по просьбе общественных организаций ИРЭ место по теоретической физике в этом году ликвидировано. В итоге Саша работал в зоопарке сторожем, и в его первой работе в Physical Review в качестве места работы указан Kharkov State Zoo. Эмануил Айзикович разведал, могут ли Женю Шахина или хотя бы меня (хотя бы, потому что я еврей только наполовину, и по паспорту я русский) взять на работу. И ответ был такой: Женю Шахина взять на работу просто невозможно, а «замаскировавшиеся», – такие, как я, еще хуже и опаснее настоящих.
Таким образом, моя мечта стать учеником Эмануила Айзиковича не смогла осуществиться сразу по окончании университета. Это произошло спустя 2 года.

Эмануил Айзикович – мой научный руководитель

Начинал я свою научную деятельность в отделе теоретической физики Донецкого физико-технического института, которым руководил тогда Кирилл Борисович Толпыго. Институт был очень молодым, и первое время туда принимали на работу даже евреев. Помог мне туда устроиться Моисей Исаакович Каганов, за что я ему очень благодарен. Он же был руководителем моих исследований. Занимался я тогда двухжидкостной гидродинамикой сверхтекучего гелия. Эту тематику «заказал» тогдашний замдиректора ДонФТИ Баблидзе.
Было много причин, из-за которых я искал работу в Харькове. И вот однажды знакомые моих родителей предложили мне вариант, с помощью которого можно было решить проблему моего устройства в аспирантуру ИРЭ. Мне было обещано, что мое происхождение не будет помехой, и все будет зависеть только от того, как я сдам экзамены. Я решил попробовать. С помощью Коли Макарова узнал телефонный номер Эмануила Айзиковича, и решился ему позвонить. К моему удивлению, Канер сразу же вспомнил о том, что два года назад пытался взять меня к себе на работу. И Эмануил Айзикович решил попытаться организовать поступление в аспирантуру.
В качестве вступительного экзамена я сдавал Канеру механику. Помню, что я должен был рассказать об адиабатических инвариантах, и Эмануил Айзикович остался доволен моим ответом. Гораздо большие опасения у меня вызывал экзамен по истории партии, но Эмануил Айзикович успокоил меня. Он рассказал мне, что директор ИРЭ академик Усиков нашел замечательного преподавателя по этой дисциплине, тем не менее, порядочного человека, (фамилия его была Полтавцев), который всегда ставит только пятерки на вступительных экзаменах, справедливо считая, что решать вопрос о приеме в аспирантуру должен экзамен по специальности. И действительно, я получил первый и последний раз в своей жизни пятерку по общественным наукам. И меня приняли в аспирантуру! Сбылась моя давняя мечта, я стал учеником Канера!
Эмануил Айзикович поручил мне заниматься теорией высокочастотных явлений в сверхпроводниках во внешнем магнитном поле. А именно, нужно было разобраться с магнитными поверхностными уровнями в сверхпроводнике и связанными с ними резонансными особенностями поверхностного импеданса. До меня этим вопросом в отделе Канера занимался Дима Белозеров, а также Азбель с Бланком в Черноголовке. Но они рассматривали случай сильных магнитных полей, когда справедливо квазиклассическое приближение, а я должен был изучить противоположный предельный случай, когда в системе имеется лишь один магнитный поверхностный уровень, поджатый к краю непрерывного спектра.
И началась моя жизнь в отделе, которая продолжается уже почти сорок лет. Эмануил Айзикович был безусловным лидером во всех научных вопросах. Я не буду перечислять всех качеств Канера как ученого. Остановлюсь только на наиболее уникальных.
Прежде всего, меня всегда поражала фантастическая эрудиция моего учителя и потрясающая память. На семинарах, которыми Эмануил Айзикович руководил, создавалось впечатление, что он знает все. Каждый, кто выступал у нас с научным докладом (а приезжали к нам физики-теоретики со всех концов бывшего Союза!), может засвидетельствовать, что Канер был великолепным собеседником и всегда демонстрировал полное понимание обсуждаемой проблемы. Если Эмануил Айзикович сам не находил слабых, не вполне обоснованных, моментов в работе, он часто задавал вопрос: «А где здесь у Вас обман трудящихся? Что-то я не могу его найти?» И тогда докладчик начинал охотно делиться всеми своими сомнениями, и получал от Канера столь необходимые ему разумные советы и пожелания. В некоторых случаях такие обсуждения превращались в совместное исследование, делалась серия новых работ. И очень примечательно то, что иногда, выполнив таким образом совместно с Канером пару работ, коллега Канера навсегда признавал Эмануила Айзиковича своим Учителем (например, А.М. Ермолаев и В.М. Гвоздиков).
Долгое время меня удивляла исключительная грамотность как устной, так и письменной речи Канера. Я не мог найти ни одной даже описки в его текстах. И однажды Эмануил Айзикович рассказал, что бывают люди с так называемой абсолютной грамотностью, у которых специальным образом устроена память, так, что рука как бы сама не может начертать неверное слово. Феноменальная память распространялась на все, к чему Канеру приходилось прикоснуться. Например, он мог предложить ученику взять, скажем, третий том курса математики Гурса и именно там поискать метод решения интегральных уравнений данного типа. «Помнится, – говорил он, – что там я видел этот метод, когда учился на втором курсе».
Своими знаниями Эмануил Айзикович любил делиться со всеми своими учениками. Делал он это не просто охотно, а с нескрываемой радостью. А мы были благодарными слушателями его импровизированных лекций.
В те годы многие физики-теоретики требовали от своих учеников сдавать экзамены по теоретической физике, наподобие кандидатского минимума Ландау. Эмануил Айзикович тоже пытался ввести эту практику в своем отделе. Но здесь явно обнаруживалось серьезное противоречие: с одной стороны, сдача теорминимума, безусловно, способствовала повышению профессионального уровня сотрудников, но, с другой стороны, выключала сотрудника из активной научной деятельности на весьма долгий срок. Обсуждение новых результатов, полученных учениками, было для Канера настолько важным, что в большинстве случаев всем довольно легко удавалось откладывать сдачу экзамена на неопределенно долгий срок. Дело ограничивалось составлением расписки, дескать, я, такой-то-такой-то, обязуюсь сдать экзамен по такому-то курсу к такому-то сроку. По-видимому, рекорд в отделе по числу сданных экзаменов принадлежит мне. Я сдал механику, теорию поля, квантовую механику и математику.
К сожалению, моя научная деятельность долгое время складывалась не вполне удачно. Довольно быстро решив поставленную Эмануилом Айзиковичем задачу, мне удалось в дополнение сделать только одну работу по высокочастотным свойствам сверхпроводников (в соавторстве с Сашей Гришиным). Сверхпроводимость не была основной областью исследований Эмануила Айзиковича, и он не мог мне помочь с выбором продолжения исследований по этой тематике. В течение нескольких лет моя деятельность, если не считать довольно успешной игры в шахматы, состояла в обсуждении работ по теории нормальных металлов, авторами которых были другие сотрудники отдела. Эти обсуждения были очень интересны для меня, надеюсь, они были полезны и моим коллегам. Эмануил Айзикович часто сам приглашал меня на такие обсуждения. Но в результате, к моменту окончания аспирантуры у меня было всего две статьи по теме диссертации. Это не считалось плохим результатом по институту в среднем, но для теоретического отдела это было маловато. И, по-видимому, я был единственным, кто после окончания аспирантуры не был автоматически оставлен в нашем институте. Дело усугублялось «плохой» национальностью. А большой начальник, знакомый моих родителей, который помог мне в свое время поступить в аспирантуру, сделал «неправильный» звонок нашему директору. Он только спросил, как администрация института собирается решать мой вопрос, вместо того, чтобы дать непосредственную команду, как это было тогда принято.
В результате, приблизительно полгода я находился «в подвешенном состоянии». Я продолжал получать полставки лаборанта, но постоянную позицию младшего научного сотрудника мне только обещали. Директор института, Виктор Петрович Шестопалов, говорил и мне, и Эмануилу Айзиковичу, что «нужно погодить». Ситуация очень долго оставалась для меня крайне напряженной. И вот, в этот очень трудный период моей жизни, мне приснился замечательный сон.

Этот сон был навеян двумя эпизодами. Первый из них был рассказан мне моим приятелем и однокурсником Валей Гохфельдом. Будучи еще десятиклассником, в начале шестидесятых, он отдыхал с родителями в Пицунде. И однажды к ним на пляж вышел пообщаться с народом Никита Сергеевич Хрущев. И со всеми, включая и моего друга, поздоровался за руку.
А другой эпизод произошел тоже летом на пляже с Люсиком Вербицким в семидесятых. Люсик очень хорошо играл в шахматы, примерно в ту же силу, что и Эмануил Айзикович, и часто приходил к нам поиграть. Всем, кроме, конечно, Канера, он давал огромную фору по времени, ставя себе две минуты против пяти. И однажды Люсик рассказал, как на пляже играл в шахматы с очень сильным партнером. Они разговорились, стали спрашивать друг друга, кто где работает. Ну, Люсик рассказал, что работает старшим научным сотрудником в ИРЭ, а собеседник поведал, что работает в Черноголовке в Институте физики твердого тела. «О!» ­– воскликнул Люсик, – «у меня там очень много знакомых!». «Кого же Вы знаете?», – спросил собеседник. «Ну, прежде всего, конечно, Осипьяна!», – сказал Люсик. И услышал ответ: «Так я и есть Осипьян!!»… И что же, Вы думаете, сделал после этого Люсик? Он воскликнул: «Ой, как же это мы друг друга не узнали?!».
И вот, мне приснилось, что я на пляже играю в шахматы, и, как и в случае с Люсиком Вербицким, мы с партнером стали говорить о работе. Только, в отличие от Люсика, мне не нужно было спрашивать, где работает мой партнер по шахматам. Его знал каждый советский, и не только советский, человек. Потому что я играл о сне в шахматы с Генеральным секретарем ЦК КПСС, Леонидом Ильичем Брежневым!
И поведал я свою печальную историю о моем трудоустройстве. «Так я тебе помогу!», – воскликнул Леонид Ильич. «Я буду в сентябре в Харькове и обязательно помогу! Только ты мне напомни о себе». И рассказал, как я должен буду с ним связаться.
И, представьте себе, получилось! Удалось связаться, Леонид Ильич приехал в Институт. Все происходило так, как должно было происходить наяву. Его не стали задерживать на проходной, дежурный милиционер взял под козырек, мы прошли на второй этаж в приемную, его пустили к директору немедленно, меня попросили подождать в приемной.
Дверь в кабинет директора почти звуконепроницаемая, поэтому мне не удалось услышать, о чем они говорили. Но интонации разговора были отчетливо слышны. Слышно было, что разговор протекал на высоких нотах и был очень напряженным. Минут через десять дверь кабинета распахнулась, вышел взмыленный Леонид Ильич и произнес: «Даже я ничего не могу сделать, если дело касается еврейского вопроса!»

К концу 1973 года усилия и терпение Эмануила Айзиковича были вознаграждены, и директор дал добро на прием меня на работу. Правда, не в теоретический отдел. Где-то с полгода я работал в отделе Песковацкого, но затем был все-таки переведен в отдел Канера.
После этого еще примерно год я не решался попросить Эмануила Айзиковича, чтобы он разрешил мне заняться теорией нормальных металлов. Я хорошо понимал, что Канер, как руководитель отдела, очень заинтересован в расширении тематики исследований, и что ему очень не хочется отказываться от изучения высокочастотных свойств сверхпроводников. В конце-концов, Эмануил Айзикович пожалел меня и сам предложил быстренько, за пару лет, сделать пару работ по звуку и пару работ по электродинамике нормальных металлов. И оказалось, что многочисленные обсуждения работ моих коллег не прошли для меня даром. За два года я стал соавтором пяти статей по теории металлов.
На этом этапе моей научной деятельности мне довелось вкусить радость совместного с Эммануилом Айзиковичем написания текстов работ. Канер любил диктовать текст, и меня до сих пор удивляет, как ему удавалось, не имея перед глазами написанной части статьи, не нарушая логики, продиктовать текст работы от начала до конца, да еще так, что его потом фактически не приходилось править. Позже я понял, что это умение аналогично таланту шахматной игры вслепую, в чем Канер был большой мастер.
Эмануил Айзикович предложил мне защищать кандидатскую диссертацию в Черноголовке, в Институте теоретической физики. Он позвонил Алексею Алексеевичу Абрикосову и спросил, когда в ближайшее время мне можно рассказать одну из своих работ на их семинаре. Абрикосов ответил, что семинар у них очень загружен. Тогда Канер спросил: «Ну, а через месяц, или два, или полгода можно?» На что опять получил ответ, что семинар у них очень загружен. Тогда Эмануил Айзикович предложил ему лично выслушать меня, и затем, после обсуждения, решить, ставить мою работу на семинар, или нет.
И тут началась эпопея с моей защитой, которая не просто интересна сама по себе. Я решаюсь рассказать ее здесь потому, что она ярко иллюстрирует одно из важнейших, на мой взгляд, личностных качеств моего Учителя, его воистину отечески преданное отношение к своим ученикам.
К Абрикосову я ездил без Канера, встретился с ним в холле Института физических проблем, рассказал одну из работ, наиболее интересную и по физике, и с точки зрения математической «кухни». Абрикосову работа понравилась, и он, несмотря на «исключительную загруженность» их семинара, предложил мне буквально на следующий день сделать доклад в Черноголовке. Меня отговорил Рома Минц – сказал, что делать там доклад в отсутствие Канера категорически противопоказано, что меня просто растерзают. Эмануил Айзикович договорился с Абрикосовым о моем докладе через неделю.
У Эмануила Айзиковича было много друзей среди сотрудников Института теоретической физики. Упомяну Г.М. Элиашберга, Э. Рашбу, В. Захарова. Мне было приятно видеть то, как они искренне обрадовались, увидев Эмануила Айзиковича на семинаре. Мне дали 30 минут. Перед докладом Халатников отметил, что тематика, к которой относится мой доклад, не включена в пятилетний план работы их института, на что потом Канер отреагировал так: «Мерзавцы! Ведь они сами фактически выгнали Марка Азбеля из института по политическим соображениям, поэтому и нет теперь у них этой тематики». Доклад прошел успешно, было много вопросов, выступил Абрикосов. Он похвалил работу, отметил то, что она интересна и неожиданными новыми физическими результатами, и красива математически. После семинара Канер с Абрикосовым подошли к Халатникову с предложением принять мою диссертацию к защите на их совете. Халатников ответил, что, конечно, это можно сделать, но может лучше Канеру использовать такую возможность для более важного мероприятия, скажем, для защиты чьей-нибудь красивой докторской диссертации. Эмануил Айзикович поблагодарил Халатникова и сказал, что хотел бы, чтобы защитился у них я.
Договорились, что отзыв от совета на мою диссертацию напишут Абрикосов и Фальковский, а оппонентом от совета выступит А.Ф. Андреев.
После семинара я высказал Эмануилу Айзиковичу опасение: мне не понравилось то, что отзыв будет писать Фальковский. Дело в том, что незадолго перед этим Эмануил Айзикович отказал Абрикосову в просьбе выступить оппонентом на защите докторской диссертации Фальковского. И хотя Абрикосов человек не злопамятный, но не таков Фальковский! Канер ответил, что это все ерунда, что состоялся договор с очень серьезными людьми, и «мелкая сошка» Фальковский ничего тут испортить не сможет. И ошибся!
Спустя короткое время, когда я был в Черноголовке без Канера, Фальковский сообщил мне, что его отзыв резко отрицательный, что у него больше десятка убийственных замечаний. Эмануил Айзикович по телефону велел мне добиваться встречи с Абрикосовым и отстаивать при его участии правильность своих результатов. Такая аудиенция состоялась. И вот что мне сказал Абрикосов: «Дело вовсе не в ошибках. Мы, конечно, обсудим их, для Вашей пользы. А все дело в том, что Моня редко приезжает к нам на семинары. Послушал бы он хотя бы дипломные работы наших ребят, и тогда бы он понял, что нечего соваться к нам с подобными слабыми работами. Знаете ли Вы, как защищаются кандидатские диссертации по медицине? Там диссертант должен изучить кучу литературы, приобрести большой опыт работы с больными, подробно описать все это, и готово! Так вот, работы, делаемые в провинции всякими Скобовыми, Песчанскими, Канерами, сводят физику к медицинским наукам. Ради бога, защищайтесь где-нибудь там, у вас в провинции, но я не могу допустить такой защиты у нас».
Все это было для меня настолько неожиданным, что я не решился спросить, почему же тогда он хвалил мою работу перед этим, допустил ее на их «чрезвычайно загруженный» семинар, подходил с Канером к Халатникову договариваться о моей защите. Я лишь настоял на том, чтобы в его присутствии обсудить с Фальковским замечания. Такой разговор состоялся через несколько часов. Были обсуждены все пункты «обвинения» по одному и тому же сценарию. Высказывалось замечание, я успешно отбивался, и Фальковский в определенный момент произносил: «Ну, это ладно! А вот … », и переходил к следующему пункту. Так я последовательно «отбился» от всех обвинений, кроме последнего, касающегося нашей с Сашей Гришиным работы о своеобразных состояниях квазичастиц в сверхпроводниках второго рода в метастабильных, «перегретых», состояниях. Фальковский просто-напросто перепутал знак неравенства для параметра Гинзбурга-Ландау, и здесь мои собеседники просто отказались меня слушать. Единственное, что произвело на Абрикосова впечатление, это мое заявление, что я готов выписать полностью весь квазиклассический асимптотический ряд для искомых волновых функций. Он сказал, чтобы я написал это разложение дома, в Харькове, и потом, через неделю показал ему.
Через неделю мы приехали в Москву вместе с Эмануилом Айзиковичем и встретились с Абрикосовым в Институте физических проблем. Предварительно Канер договорился с Абрикосовым о том, что он подпишет «нейтральный» отзыв на мою диссертацию, чтобы вся эта история не помешала моей защите в другом месте. Абрикосов внимательно просмотрел мои выкладки, сказал, что все в порядке, а затем прочитал отзыв. Потом сказал, что да, он, в общем, готов его подписать, но сначала хочет показать его Фальковскому и посоветоваться.
И тут Канер сделал то, из-за чего я столь долго испытываю терпение читателя, излагая всю эту историю. Эмануил Айзикович первый и единственный раз в жизни по отечески обнял меня за плечи и обратился к Абрикосову: «Алеша! У меня к тебе просьба. Пожалуйста, не надо подписывать ни этот, и никакой другой отзыв», – и просто вырвал отзыв из его рук. «Мы обойдемся. И вообще, Алеша, пошел ты на …».
Я часто с благодарностью вспоминаю эту канеровскую защиту меня от будущего нобелевского лауреата. Не думаю, что в мире найдется много людей, которые могли бы сказать такое Абрикосову, даже защищая своего ученика. Я считаю это очень характерное для Канера качество чрезвычайно важным.
Хочу привести еще один пример того, как Эмануил Айзикович решительно стал на защиту своего сотрудника. Дело происходило на одном из семинаров по физике металлов в Красном Лимане. В один из нередких вечеров буйного всеобщего веселья ребята вынесли из комнаты в коридор спящего сотрудника нашего отдела, который был довольно крепко выпившим. Вынесли прямо с кроватью, вокруг поставили штук сто пустых бутылок, и весело хохотали. Мимо проходил Эмануил Айзикович, тоже слегка навеселе, во вполне хорошем расположении духа. Ему предложили повеселиться вместе со всеми. Трудно, конечно, трезвому человеку понять, что тут было смешным. Но нам тогда это казалось весьма забавным. Реакция Канера была неожиданна для всех. Он сильно ударил ногой по пустым бутылкам и в весьма резких тонах велел отнести кровать вместе со всем ее содержимым на место.
Мой друг и коллега Леня Фишер считает, что в этом эпизоде Эмануил Айзикович проявил себя не с лучшей стороны. Мол, осколки стекла летели в разные стороны, и вообще, все это выглядело очень грубо. Может, и в самом деле это было грубо, но я категорически не согласен с Леней. Эмануил Айзикович яростно защищал в этом эпизоде своего сотрудника, так защищал, как отец защищает своего ребенка. И сделал он это решительно, так, как умел именно он.
Не могу пропустить еще один важный эпизод. Уже во время «перестройки» Канеру позвонили из КГБ и начали вести довольно мерзкий разговор о Юре Леонове, одном из молодых сотрудников нашего отдела. Дескать, Леонов своим поведением вызывает у них сомнение, достоин ли он работать в таком важном секретном учреждении, как наш институт. Реакция Канера была по-канеровски бурной. Он потребовал, чтобы собеседник представился, назвал фамилию и звание, а затем отчитал его. Сказал, что до тех пор, пока его сотруднику не предъявлено конкретное обвинение, и пока по этому обвинению нет решения суда, Юра Леонов является полноправным гражданином нашей страны и, безусловно, достоин работать в ИРЭ. И попросил не беспокоить его больше такими мерзкими разговорами, поскольку у него очень много важной работы. Опять-таки, я не думаю, что многие решились бы в 1986 году так разговаривать с майором КГБ.
Эмануила Айзиковича возмущало поведение некоторых наших коллег, которые оказывались, по выражению Канера, «правовернее Римского Папы». Помню, как он резко отчитывал председателя экспертной комиссии нашего института, который решил не пропускать нашу статью со ссылками на М. Азбеля. Было заявлено, что нельзя ссылаться на «предателей Родины». Эмануил Айзикович в резкой форме отвечал, что никто не смеет называть предателем Родины человека, если не было соответствующего решения суда. Ведь измена Родине – уголовное преступление, и, по сути, слова «предатель Родины» есть мерзкая клевета.
Принципиальность Канера в подобных ситуациях вызывала восхищение у всех нас. Но я очень хочу рассказать противоположный случай, касающийся меня, где Эмануил Айзикович позволил себе поступить «не принципиально». Этот случай также связан с моей защитой кандидатской диссертации. После неудачной попытки организовать защиту в Черноголовке, диссертация была подана в другой совет. И произошла новая неприятность. К моей работе отнеслись очень хорошо, председатель совета был исключительно благожелателен на всех этапах прохождения работы. Но он тоже потребовал убрать ссылки на Азбеля! Думаю, не потому, что плохо относился к евреям, или лично к Азбелю. Он просто «бежал впереди паровоза» и поступил так «на всякий случай». Ну что делать в таком случае? Разумеется, ни у меня, ни у Канера не было и тени сомнения, что убирать ссылки мы ни в коем случае не будем. В любом другом случае Канер поступил бы принципиально и решительно отверг бы подобное предложение. Но ведь такая «принципиальность» могла очень дорого обойтись мне. Ведь получилось бы, что уже во втором совете у меня не получается защита.
Совещались мы втроем – Канер позвал на это обсуждение Игоря Аронова, с которым часто советовался в трудных ситуациях. И Игорь нашел выход! Он сказал: «Их надо обмануть!» И Канер мгновенно подхватил это предложение. В совет была предъявлена работа без ссылок на Азбеля, но затем во всех, кроме одного, экземплярах диссертации ссылки были восстановлены. Только в экземпляре, который, видимо, до сих пор пылится в библиотеке института, где проходила защита, ссылок на Азбеля нет.
О принципиальности Эмануила Айзиковича до сих пор в нашем институте ходят легенды. Эта принципиальность, казалось, не знала границ. При этом Канер не боялся испортить отношения с коллегами, нарывался на неприятности, но мужественно стоял на своем. И сотрудникам Канера также доставалось из-за этой принципиальности. И возникает вопрос: а нужна ли такая принципиальность вообще, если она приносит проблемы твоим сотрудникам? Ясно, что за себя заведующий отделом может решить сам, но имеет ли он право «подставлять» своей принципиальностью своих сотрудников? Так вот, этот вопрос у меня возникает только по отношению к себе, и решаю я его сам, беря ответственность за решение на себя. А по отношению к Канеру такой вопрос ни у кого из нас никогда не возникал. Напротив, мы гордились принципиальностью нашего Учителя! И готовы были разделить с ним часть «издержек» канеровской «негибкости». Казалось бы, ну что стоило Канеру не отказывать Абрикосову с оппонированием Фальковскому, и не было бы проблем с моей защитой! Но тогда я не мог бы так гордиться своим Учителем, что для меня намного важнее.

Еще несколько слов о личностных качествах

Когда Эмануил Айзикович оканчивал среднюю школу, ему пришлось делать жизнеопределяющий выбор – или становиться профессиональным шахматистом (ему тогда предлагали место в сборной Украины), или идти в науку. И, слава богу, что был сделан правильный выбор. Любовь к шахматам осталась у Канера на всю жизнь, и в этой игре ярко проявлялись те человеческие качества, за которые мы его любим. Во-первых, это яркость игры, оригинальность и неожиданность принимаемых решений. Всегда было интересно наблюдать за игрой Эмануила Айзиковича с Люсиком Вербицким. Люсик играл очень быстро, знал наизусть очень много стандартных позиций, но туго ему приходилось, когда Канер брался за дело всерьез. Нестандартность игры Канера ставила Люсика в тупик. Во-вторых, обращали на себя внимание особенные страстность игры Канера и азарт. Азартен Эмануил Айзикович во всем, даже курил он по-особенному. Он не просто затягивался дымом сигареты, как все, а мощно втягивал в себя воздух! Сочетание азарта, воли и изобретательности всегда обеспечивали Канеру желаемый результат в шахматах, как и в науке.
К сожалению, принципиальность и бескомпромиссность Эмануила Айзиковича иногда приводили к ссорам с не менее принципиальными и бескомпромиссными коллегами, иногда даже с друзьями. Как это ни печально, иногда ссоры происходили с вполне порядочными достойными людьми. Но никогда я не слышал от Канера злых слов в адрес своих неприятелей, скорее слышал слова горького сожаления. Помню эпизод, когда один из неприятелей после доклада Эмануила Айзиковича на семинаре в Красном Лимане вышел к доске и начал очень жестко критиковать работу. Во время обсуждения этого инцидента Эмануил Айзикович был единственным, кто обратил внимание не на озлобленность своего оппонента, а на суть замечаний. «Ребята», – сказал он после семинара, – «А вы заметили, что он гугол нарисовал?!» В самом деле, на доске фигурировало выражение exp(v/s), где v – фермиевская скорость электронов, а s – скорость звука в металле. Эмануила Айзиковича не злило, не возмущало, а именно огорчало то, что его бывший близкий талантливый друг настолько люто его ненавидит, что совсем потерял голову и пишет на доске совершенную нелепость.
Конечно, эти ссоры происходили между очень молодыми честолюбивыми людьми в совершенно отличную от теперешней эпоху. Сейчас времена для науки очень трудные, и теперь всем стало совершенно очевидно, что объединяло всех ссорящихся ученых гораздо больше вещей, чем разъединяло. Думаю, что все обиды давно позабыты.
Наконец, перехожу к самому главному, на мой взгляд, качеству Эмануила Айзиковича, которое отложило отпечаток на всю мою жизнь. «Какой орган у мужчины главный?», – задавал он иногда вопрос, и, как правило, получал банальный, напрашивающийся, но неправильный ответ. «Главный орган мужчины – это мозг!», – вот правильный ответ. Как и любой другой важный орган, он требует каждодневной тренировки. Старческий маразм – это не болезнь, а ослабление деятельности мозга из-за его слабой загруженности. Канер, безусловно, был очень умным человеком. Но не это его качество я считаю главным. Наверняка, есть ученые и более сильные, и менее сильные, чем был Эмануил Айзикович. Его главное качество выражено в любимом его изречении, – наказе своим ученикам. «Каждый из вас должен расти над собой!», – говорил он нам, а затем в шутку добавлял «И особенно над другими!» Оказывается, не так важно, насколько ты умен, как важно твое стремление становиться умнее и выше. Это мне напоминает важное высказывание одного из героев Д. Хармса: «На самом деле люди делятся не на верующих и неверующих в Бога, а на тех, кому необходимо верить, и тех, кому это не нужно».
Так вот, Эмануил Айзикович работал над собой самоотверженно и постоянно, призывал к этому нас, и таким запомнился мне на всю жизнь. Я считаю это качество самым главным для человека вообще, об этом не устаю говорить своим детям и ученикам.
Мы часто встречаемся с друзьями и учениками Канера у его могилы, и всегда нам есть что вспомнить, чем поделиться друг с другом.

10 лет спустя

Эти воспоминания были написаны мною в 2006 году. С тех пор прошло 10 лет, в стране нашей происходят очень печальные, трагические события. В связи с этими событиями я хочу рассказать об эпизоде, о котором мне недавно напомнил Коля Макаров. Однажды, в период, когда Марк Азбель находился в «отказе» (когда ему было отказано в разрешении на эмиграцию), сотрудники нашего отдела обсуждали проблему выезда из страны. Говорили о том, как это трудно быть «в отказе», каким, мол, мужественным должен быть человек, находящийся в таком положении. Замечание Канера по этому поводу было неожиданным и, как это часто бывало, весьма нетривиальным: «Но ведь для тех, кто решил уезжать, совершенно ясна линия поведения! А как быть тем, кто НЕ ХОЧЕТ УЕЗЖАТЬ? Ведь им каждый день приходится принимать непростые решения, совершать поступки, требующие куда большего мужества!»
Сейчас это замечание стало актуальным для многих граждан Украины, которые НЕ ХОТЯТ (даже если могут) уезжать из Украины, несмотря на то, что им чуть ли не каждый день приходится выслушивать «Чемодан – вокзал – Россия!» за то, что они хотят видеть Украину иной, не такой, какова она сейчас, не такой, как хотят ее видеть национал-патриоты. Как им быть, как себя вести? Можно затаиться, как это делает большинство. А можно вести себя так, как это сделал академик Петр Толочко, когда на собрании, где изгоняли из нашей академии Сергея Глазьева, он стоял с высоко поднятой головой, освистываемый разъяренными академиками и член-коррами, оглушительно кричащими, топающими ногами. Вся эта вакханалия происходила из-за того, что академик Петр Толочко осмелился высказать свое мнение, отличное от всем навязываемого. Он был единственный, кто сумел открыто проголосовать «против» (хотя было еще несколько человек, которые не голосовали «за», но и не решились поднять руку «против»). Тогда этот несгибаемый человек очень напомнил мне моего Учителя, Эмануила Айзиковича Канера!

Заведующий отделом ИРЭ им. А.Я. Усикова НАН Украины,
Член-корреспондент НАН Украины В.А. Ямпольский
Харьков, 2006 г.
Дополнено в 2016 г.