Впервые я увидел Эмануила Айзиковича Канера на городском семинаре И.М. Лифшица, который происходил в Доме ученых. Это было, вероятно, в 1960 году, когда я был студентом 4 курса физмата. Мы мало что понимали из того, что рассказывалось на семинаре, но добросовестно посещали каждое заседание. Мы практически не знали никого из присутствующих, кроме наших преподавателей, но выступление Э.А. Канера мне ярко запомнилось. Это был красивый высокий молодой человек, как сейчас помню, в ярко синем костюме, уверенный в себе. Речь шла о движении электронов в наклонном магнитном поле. Он рассказывал ясно, доступно, очень физично и ограничивался самыми необходимыми формулами. Как я убедился впоследствии, это была его обычная манера излагать физические проблемы. К сожалению, мне не удалось слушать его лекции в университете, но позднее, будучи уже завотделом теории твердого тела в ИРЭ, он прочел курс лекций по теории групп для своих сотрудников, и это было прекрасное изложение этого непростого предмета.
Через пару лет я был принят младшим научным сотрудником в ИРЭ, где Эмануил Айзикович в то время руководил группой. Я находился не в его группе, завотделом был П.В. Блиох, но Эмануил Айзикович был, конечно, самой заметной фигурой среди старших сотрудников.
Веселый, доброжелательный, всегда в хорошем настроении, он живо интересовался тем, как у нас идут дела, часто вступался с неизменным юмором за «маленьких», когда нас, как нам казалось, обижали наши руководители. Семинар отдела он вел фантастически, и мы тщательно готовились к выступлениям, боясь ударить лицом в грязь. Он ввел в практику, чтобы темы для своих выступлений (а это могли быть и чужие работы) мы находили сами. Как я узнал впоследствии, это была практика, принятая на семинаре Л.Д. Ландау, и Э.А. Канер следовал именно его традициям в воспитании своих сотрудников.
В 1965 г. неожиданно для меня Э.А. Канер предложил мне поступить к нему в аспирантуру, в очную или заочную, по моему желанию. У меня в то время была уже готова кандидатская диссертация, состоявшая из достаточного количества работ, которые, правда, я справедливо считал несложными, лишенными особой оригинальности, но достаточных для защиты. Вместе с тем, пиетет к Э.А. Канеру у меня был столь велик, и мне так хотелось работать с ним, овладеть его техникой, что я, не колеблясь, отказался от защиты и принял это предложение. У Эмануила Айзиковича не было еще в то время аспирантов, так что я оказался первым.
В то время Э.А. Канер сделал ряд принципиальных пионерских работ по аномальному проникновению электромагнитных волн в металл в магнитном поле, наклонном к его поверхности. Это были тем более значительные работы, что, как известно, электромагнитное поле не проникает в металл и его взаимодействие с электронами может происходить лишь в узком слое вблизи поверхности металла, где параллельное поверхности магнитное поле удерживает электроны. В этом состоит суть предсказанного в свое время Азбелем и Канером циклотронного резонанса (ЦР). В то же время ЦР реально наблюдался в наклонных полях, и идея аномального проникновения позволила Канеру объяснить и предсказать целый ряд механизмов этого явления.
Одновременно этой проблемой независимо занимался и Азбель. Надо сказать, что сильной стороной Э.А. было то, что он глубоко знал и чувствовал эксперимент, что позволило ему гораздо дальше продвинуться в предсказании новых механизмов и объяснении мельчайших деталей эксперимента. Следует, однако, упомянуть, что между Э.А. Канером и М.Я. Азбелем существовали крайне напряженные отношения, в чем, правда вины Э.А. совершенно не было.
Занимаясь одновременно одной и той же проблемой, они, как это часто бывает, пересеклись и, узнав об этом, приняли джентльменское решение не публиковать свои результаты. В то время в Москве должна была состояться 10-я Международная конференция по физике низких температур (LT-10). Э. А. находился в Москве, где вдруг узнал, что М.Я. Азбель нарушил соглашение и представил свой доклад на указанную тему на эту конференцию вместе со своим аспирантом. Тотчас же он позвонил в Харьков и императивным тоном, ничего не объясняя, велел мне писать статью и доклад на ту же тему. Я ничего не понимал и возразил ему, что я к этой статье не имею отношения, поскольку все результаты получены им самим. На это Моня (мы в то время были уже на «ты») распорядился кратко, но сильно: “Делай, что говорят!”. Мне ничего не оставалось, как выполнить его указание.
Следующую работу, которую Э.А. мне предложил сделать (это тоже была абсолютно его идея), я выполнил уже сам и старался все сделать в его манере и так, «как надо». Моня был скуп на похвалу, но его удовлетворенное хмыканье, когда он просматривал формуляр, дорогого стоило. Результаты не вызвали у него возражений, и он велел писать мне статью и, впоследствии, диссертацию. Так, после двух лет аспирантуры я под его руководством защитил кандидатскую диссертацию. Моня был этим доволен и часто говорил мне, что в своем классе у меня была неплохая диссертация, с чем я неизменно соглашался: «Конечно, она же сделана с тобой».
Через некоторое время мне пришла в голову мысль, следуя известной работе А.Б. Мигдала, вычислить поляризационный оператор для фононов в магнитном поле. Моня одобрил мои намерения. Трудность состояла в вычислении некоего непростого нетабличного интеграла от произведения специальных функций. Я это делал в лоб (мне только потом пришло в голову, как это сделать попроще), разбив всю область интегрирования на ряд частей. Это было довольно громоздко, и каждый день я вычислял интеграл по какой- либо из этих частей. Приходя на работу, Моня неизменно громко спрашивал каждое утро: «Ну, на сколько процентов получен результат?» Наконец, работа была закончена, и был получен довольно сложный ответ, с которым мы сами не знали, что делать. Но после того, как я сделал предельный переход, переходя от суммирования по квантовым числам к интегрированию, мы увидели, что полученная формула обладает большой общностью – из нее следовали буквально все известные эффекты электрон-фононного взаимодействия в магнитном поле и, кроме того, оказывалось возможным предсказать ряд новых (впоследствии подтвержденных экспериментально). Эта работа вошла во многие монографии и, насколько я знаю, цитируется иногда и сейчас. Однако с публикацией Моня не торопился и на мои робкие вопросы отвечал: «Пусть полежит». Месяца через полтора Моня, наконец, решился, и мы отправили ее в ЖЭТФ.
Забавно, что рецензент заметил, что, насколько ему известно, эти результаты были ранее получены таким-то, но этот автор не решился их опубликовать. Впоследствии я близко познакомился с этим рецензентом, и он признался мне, что он-то и был этим самым автором.
Надо сказать, что Моня был чрезвычайно щепетильным в вопросах публикации своих результатов и делал это только при 100% уверенности в их достоверности. Возможно, именно этим объясняется тот факт, что по крайней мере два значительных результата, которые, как мне казалось, находились у него «в руках», принадлежат другим. Первый – это магнитные поверхностные уровни в металле, т.н. «пранговские», а второй – ферми- жидкостные волны вблизи ЦР. Мне до сих пор жаль, что эти результаты принадлежат не Э.А. Канеру.
В середине 60-х годов в Новосибирске, в Академгородке, проходила первая после холодной войны крупная международная конференция по физике плазмы, где были также известные физики из западных стран. Моня взял меня с собой. Мне было очень интересно, и я выступал в роли переводчика при его контактах с иностранными физиками. Не могу не вспомнить забавный эпизод, связанный с пребыванием там. Вообще-то Моня, как мне казалось, был не слишком эмоциональным человеком, но здесь он проявил себя слегка с неожиданной стороны.
На конференции в числе гостей присутствовал А.Б. Мигдал, человек довольно экстравагантный. В качестве своей спутницы он привез на конференцию, где была также большая программа развлечений, известную в Москве манекенщицу, или, как теперь говорят, топ-модель, Регину Збарскую. Из недавней телепрограммы я случайно узнал, что она считалась одной из красивейших женщин Москвы. Мне в то время трудно было оценить это по причине молодости, но разговоры об этом доходили и до меня. И вот, в то время, когда мы сидели за столом во время большого приема, она оказалась в центре зала напротив нас. Глядя на нее, Моня вдруг задумчиво сказал: «Да, бывают женщины, ради которых можно все забыть и пойти на край света…»
Честно говоря, я не очень понял, что он имел в виду. Это высказывание, конечно, нельзя принимать сколько-нибудь всерьез, потому что Моня был очень предан своей семье и супруге. Когда у нее возникли проблемы со здоровьем, я был свидетелем, какие невероятные усилия прилагал Моня, чтобы ликвидировать опасность. Я жил в то время уже в Москве и в качестве водителя доставлял Моню к самым выдающимся медицинским светилам, у которых Моня добился приема. Возможно, благодаря этим усилиям, угроза была устранена.
В 1967 г. во время зимней школы в Коуровке я вдруг получил предложение переехать в Черноголовку в Институт теоретической физики им. Л.Д. Ландау. Излишне говорить, сколь заманчиво было это предложение для молодого физика. Однако неприятной особенностью этого предложения было то, что оно исходило от М.Я. Азбеля. В силу указанных выше причин мое согласие могло выглядеть как предательство по отношению к Моне. Я, конечно, не рассматривал это так, но желание поработать в Черноголовке, окунуться в атмосферу совершенно другой физики было велико. Моня воспринял это болезненно, однако предупредил меня, что мне там будет нелегко.
После моего переезда наши отношения на некоторое время прервались. Вместе с тем я сохранил к нему самые теплые чувства и не упускал случая подчеркнуть, что являюсь учеником Э.А. Канера. Моня всегда об этом знал. У М.Я. Азбеля я поработал недолго, сделав с ним всего лишь одну работу, идея которой принадлежала мне. М.Я. Азбель переживал в то время кризис, связанный с завершением одноэлектронной теории, имел много трудностей и вскоре уехал в Израиль.
Через некоторое время, однако, Моня простил мне мою «измену», наши отношения наладились и стали вполне дружескими, хотя я сохранил к нему уважение как к своему учителю. Я был рад оказать ему небольшую услугу при его избрании членом-корреспондентом АН УССР. По его просьбе я обратился к академику Ю.Б. Кобзареву, с которым дружили мои родители, и в доме которого я часто бывал. Ю.Б. Кобзарев пользовался большим авторитетом в Академии наук, и его поддержка значила много. Я рассказал ему об Э.А. Канере, о его работах. Одновременно с подобной просьбой к нему обратился Ю.В. Гуляев, с которым они совместно пытались изучать паранормальные явления. Не думаю, что моя просьба так уж много значила, но так или иначе такая поддержка была оказана.
В мои частые приезды в Харьков я всегда заходил к Моне, в институт или домой, рассказывал свои новые работы или обсуждал с ним будущие. Его помощь и обсуждение были всегда конструктивны – он тут же садился за стол, брал бумагу и не вставал, пока вопрос полностью не был разрешен. Ясность и глубина его анализов были исчерпывающими. Если я часто находил решение интуитивно, то он не оставлял при анализе ни малейших темных мест или неясностей. Возможность обсуждать с ним научные проблемы была для меня необычайно ценной.
С удовольствием вспоминаю день, который Моня с супругой провели у меня на даче, в Научном поселке. Мне хотелось принять гостей каким-то необычным образом. Поэтому мы с моим соседом, заядлым рыболовом, пошли на недалеко расположенное лесное озеро и наловили целое ведро раков. Поскольку это происходило в конце августа, уже созрели летние антоновские яблоки, из которых я изготовил свежий сок. Моня, который был довольно равнодушен к спиртному, охотно его пил и, к моему удивлению, уничтожил все блюдо раков. Мы прекрасно провели этот день, и уже довольно поздно я доставил их домой на своей машине.
Моня был довольно прямолинейным человеком, не склонным к дипломатическим уловкам, и это не всегда приводило к положительным результатам. Так, в сущности из-за пустяка у него разладились отношения с А.А. Абрикосовым, до тех пор бывшие дружескими. Мне об этом рассказал сам Алексей Алексеевич, и мне это было тем более неприятно, так как оба они оказали большое влияние на мое становление как научного работника.
Избрание Мони в Украинскую Академию наук оказало на него благотворное действие – он получил, наконец, признание, которого давно заслуживал, и словно избавился от мешающих ему тормозов.
Моня сумел преодолеть кризис, связанный с завершением одноэлектронной теории металлов, свободно работал в новых для него областях, в частности, занялся электронными свойствами одномерных систем. Он по-прежнему много работал и как бы раскрепостился. Это сказывалось буквально на всем, и даже внешне. Как-то, незадолго до трагических событий, я не удержался и сказал ему об этом, на что Моня с характерным юмором ответил: «На внешний вид не жалуемся!»
Таким большим, сильным, красивым человеком он и остался в моей памяти.

Доктор физ.- мат. наук, профессор А.Я. Бланк